?

Log in

No account? Create an account

mgendelev


Памяти Михаила Генделева


Previous Entry Share Next Entry
Элегия
hands
dolboeb wrote in mgendelev
из сборника «Стихотворения Михаила Генделева. 1984. Памяти сословия»

Я к вам вернусь
ещё бы только свет
стоял всю ночь
и на реке
кричала
в одеждах праздничных
— ну а меня всё нет —
какая-нибудь память одичало
и чтоб
к водам пустынного причала
сошли друзья моих весёлых лет

я к вам вернусь
и он напрасно вертит
нанизанные бусины
— все врут —
предчувствиям не верьте
— серебрянный —
я выскользну из рук
и обернусь
и грохнет сердца стук от юности и от бессмертья

я к вам вернусь
от тишины оторван
своей
от тишины и забытья
и белой памяти для поцелуя я
подставлю горло:
шепчете мне вздор вы!
и лица обратят ко мне друзья
чудовища
из завизжавшей прорвы.

Помимо того, что «Элегия», на мой взгляд, — красивейшее из стихотворений Генделева, во вполне традиционном, классическом понимании красоты русского стиха (неслучайно оно открывает цикл «Искусство поэзии» в сборнике 1984 года), -- этот с виду сюрреалистический текст обременён вполне земными, историко-топографическими смыслами. О которых я и попытаюсь тут сегодня порассуждать (хотя для восприятия самих стихов это, на мой взгляд, строго необязательно, о чём также см. цветаевскую цитату вчера у Демьяна Борисовича).

Условно говоря, всех значимых русских поэтов довольно легко классифицировать по категории числа в их первом лице. У одних лирический герой – это отчётливый «я», самовыражающий свою особость,свой уникальный, неповторимый, только через него проявленный внутренний мир. Которым они, в общем-то, ни с кем не делятся, они его просто предъявляют, не рассчитывая, что он станет столь же «своим» для читателя, да и не рассматривая такую возможность.

У других лирического героя зовут «мы». Это тип поэта-пророка, который озвучивает не свою обособленную от мира правду, а некие коллективные установки, которые читатель либо приглашается разделить, либо он их уже разделяет, а поэт их просто облёк в совершенную ритмическую форму, в коллективную молитву и догмат веры.

Довольно легко разобраться, куда в этой нехитрой классификации относятся Пушкин с Лермонтовым. Лермонтов, очевидно, про «я», и противопоставление себя остальному миру – многократно повторённый рефрен во многих важнейших его стихах. На дорогу он выходит один, на поколение (потенциальный круг «мы») глядит печально, и парус его одинок. Единственный соратник,с которым Лермонтов образует «мы» – Господь Бог, и союз этот зачастую – лишнее средство отмежеваться от толпы современников: не случайно в лермонтовском пейзаже Богу внемлет именно пустыня… Пушкин же довольно последовательно про «мы», он то и дело озвучивает ценности, опыт и взгляды какой-либо группы, причём групп этих у него не меньше, чем у активного пользователя сети MoiKrug: это и читатели-современники, и братство лицейских друзей, и мятежные декабристы, и даже субъекты российской государственности в конфликте с Польшей...

Очевидно, Мандельштам, Ахматова и Бродский принадлежат к первой категории. Разумеется, у каждого из них можно навскидку вспомнить по стихотворению, где бы лирического героя звали «мы» («Мы живём, под собою не чуя страны… Мы знаем, что ныне лежит на весах… Мы платили за всех, и не надо сдачи»). Но эти исключения довольно рельефно подтверждают общее правило. Глубину отмежевания Бродского от любых единомышлеников, соратников или попутчиков в полной мере выражает стих «Из забывших меня можно составить город». Мандельштам сообщает: «Я получил блаженное наследство…», и совершенно ясно, что на всей земле только он один его и получил. Остальные могут до морковкина заговения слушать рассказы Оссиана, могут даже список кораблей дочитать до конца, но того наследства не получат, и поляна им не померещится…

В то же время Пастернак пишет про «мы», про коллективный опыт и самоощущение. Он даже считает нужным это оговорить прямым текстом:

Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду.
Здесь места нет стыду.


Отличие пастернаковского «мы» от пушкинского – в том, что группа у него в основном одна и та же, это «дети страшных лет России», круг московско-питерских интеллектуалов, пытающихся пронести свой Серебряный век через ужасы революции, Гражданской войны, разрухи и всего, что дальше за ними последует.

Михаил Генделев — тоже, разумеется, поэт «мы», поэт-пророк, транслятор коллективного опыта и коллективных ценностей. Но беда в том, что ход и российской, и его персональной истории изначально не дал ему устойчивой референтной группы. Множества, в которые он входит, и от имени которых может говорить, весьма неустойчивы, подвижны и произвольны. Ему своё «мы» необходимо сначала выбрать, чтобы от его имени говорить. Причём нельзя сказать, что выбор – всегда свободный.

Изначальная генделевская группа, самая важная для предотъездного (до 1977 года) периода его творчества – сходна с пастернаковской и пушкинской-лицейской. Это питерская богема, безродные космополиты, подпольные поэты, художники и музыканты. Позднее свойства этого «мы» успешно обрисовал не входивший тогда в генделевский круг Борис Гребенщиков:

Локоть к локтю, кирпич в стене.
Мы стояли слишком гордо, мы платим втройне


Он же про эту группу постановил:

Я очень люблю мой родной народ,
Но моя с ним синхронность равна нулю.


Тут, кстати, довольно внятное объяснение происхождению белогвардейских мотивов в предотъездном творчестве Генделева (как и буддийско-растаманских у самого Гребенщикова). Когда нет синхронности с окружающей тебя страной, народом, властью, господствующей идеологией (и главной для неё альтернативой в лице РПЦ/РПЦЗ/почвенников), невольно начинаешь искать «свою» цивилизацию в Шамбале, на Ямайке, в музыке Рамо и Франческо ди Милано, а антисоветские мотивы черпаешь в истории Древнего Рима и в «Белой гвардии»…

Увы, сама по себе эта прослойка питерских самиздатовцев, с её размытыми контурами культурно-исторического самоопределения, была чрезвычайно эфемерной и непрочной. Некоторые её участники рано умирали (как, например, Владимир Вавилов, автор музыки Франческо ди Милано в известной песне), другие уезжали на заработки в Москву и Таллинн, третьи отправлялись в почти небытие по израильской визе. Вслед за Бродским, Волохонским и Хвостенко в 1977 году проследовал этим путём и Генделев. Но оказался не в Нью-Йорке, не в Париже, а в Иерусалиме. Не могу сказать, почему так получилось, но вышло хорошо: добравшись до Израиля, и до Армии его Обороны, Генделев обрёл там богатый набор весьма прочных и качественных «мы», от имени которых в последующие три десятилетия успешно разговаривал с миром и Богом, с читателями и друзьями. Среди этих «мы» оказались и Избранный народ в трёх разных ипостасях (контрагент Бога, субъект истории, носитель «арамейского языка иврит» в оригинале), и русскоязычная эмиграция, и иерусалимский «прекрасен наш союз», и личный состав ЦАХАЛа.

Сборник «Стихотворения Михаила Генделева» — яркий результат этого обретения. И уместно было бы ожидать, что в этом сборнике будут как-то выяснены отношения поэта с тем своим прошлым «мы», от имени которого он больше уже никогда не заговорит, с покинутой питерской компанией.

Выяснение отношений начинается там непосредственно с подзаголовка, гласящего: «Памяти сословия». То есть первый раз свой прежний круг Генделев, мастер эпитафии, отпевает уже на уровне обложки сборника. А гвозди в гроб забивает как раз в стихотворении «Элегия». При этом все комплексы вины, связанные с отъездом, с оставлением друзей в советско-питерской беде, изживаются в этих стихах с помощью большой поэтической неправды (такую находим и у Бродского в «Ни страны, ни погоста» – Генделев тут по итогам оказался даже правдивей, но миф есть миф).

Лирический герой «Элегии» обещает вернуться к покинутым друзьям. И очень чётко, троекратным повтором, обозначает, где именно они остались. Река и причал — это две отчётливых приметы не-Израиля, это две сущности, невозможные на его карте, и указывающие внятным образом на физическую Россию. «Свет стоял всю ночь» — это фирменный знак Питера (туда же можно при желании отнести и «белую память»). Генделев рвётся, он обещает друзьям прийти к ним, оторвавшись от израильской тишины и забытья, на Васильевский остров, найти там их тёмно-синий фасад (на самом деле, он назначает им встречу в другом месте: скорее всего, на причале у Эрмитажа, откуда можно отплыть прогулочным катером в Петергоф; про остров я тут вспомнил только ради отсылки к иному пророчеству о возвращении в Питер)…

Но напрасно столько лет стремился Поэт к тому причалу: давно уже никого там не осталось, и место живых, теплокровных друзей из его памяти заняли чудовища, то ли из Босха, то ли из Гойи,то ли вообще из Мунка.
Так что незачем Генделеву туда возвращаться, там больше нет никакого «мы». Все его возможные «мы» (включая и русские) теперь — здесь, в Израиле, мосты сожжены, сословие похоронено и отпето, а на месте страны исхода осталась одна завизжавшая прорва.

Это, разумеется, в чистом виде поэтический миф и wishful thinking, но по реалиям 1984 года фактической проверке этот миф никак не подлежал. Из Израиля в Питер приехать было нельзя, и никаких признаков изменения этой ситуации не предвиделось (у руля СССР стоял Андропов, Черненко готовился его сменить, никаким Горбачёвым и перестройкой не пахло). Поэтому на месте своей поэтической колыбели Генделев волен был представить себе ровно такую прорву, к которой можно дальше прожить жизнь, повернувшись спиной, и ни с кем там не образуя «мы». Что он и сделал в «Элегии».

  • 1
Все гении - "я"-тип по определению.Гениальность и одиночество - синонимы.Судьба.

Когда человек пишет "Друзья мои, прекрасен НАШ СОЮЗ / Он, как душа, неразделим и вечен", то он себя видит частью этого союза. Певец во стане русских воинов тоже не одинок и не противопоставлен воинам, он часть их войска. И Арион не одинок был на челне, покуда попутчики не утонули.

В любом "я" присутствует толика "мы" - но в какой пропорции? Пушкин, в большей степени - одинокий Онегин,нежели певец "прекрасного союза".Онегин очень близок Печорину Лермонтова."Я" - превалирует.Одиночество как плата за гениальность.

Только ведь Онегин совершенно не Пушкин (и не гений ни разу).
Пушкин смотрит на Онегина извне, а общий background ищет как раз с читателем, которому рассказывает историю своего героя (а в других случаях рассказывает свою личную). Оптика Онегина видна в такой, например, строфе:

Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.

Тут три разных персонажа - Онегин, Пушкин, читатель Пушкина. Сходства судеб П. и О. констатируются, а читателю про общность опыта закидыввются удочки.

При этом Печорин как раз абсолютно одинокий волк и настолько же авторское alter ego, насколько Онегин - всего лишь приятель рассказчику.

Edited at 2010-02-04 07:10 pm (UTC)

Пушкин все-таки дает поводы усомниться...
"Поэт и толпа", "Пророк"- вполне себе программные произведения.

Чернь не входит в пушкинское "мы" - точно так же, как в генделевское "мы" не входят мусульмане, арабы, сирийцы. Чернь — общий враг для Пушкина и тех, кого он включил в "мы":

Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет
твой треножник.

Пушкин не шизофреник, он не сам с собой тут разговаривает, он разговаривает с единомышленником и коллегой, с которым имеет общую проблему (тупое непонимание со стороны черни) и делится её решением.

Что до Пророка, то там посторонние по отношению к главному герою люди появляются только в последней строке, но во вполне важной роли: Творец велит Поэту разговаривать с людьми, в этом его (Поэта) высшая миссия и предназначение от Бога.

Вы можете себе представить Мандельштама или Бродского провозглашающими, что они пишут свои стихи ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ? Я - не могу. Воздействие, оказываемое их стихами на читателя, не только не провозглашается целью творчества, оно вообще нигде и никак не рассматривается и не учитывается у них.

Соглашусь, но мне кажется, что дело не только в личности и предпочтениях самого поэта. Не настаиваю на своем мнении, просто сложилось у меня такое представление-"эволюция" поэзии в целом шла в направлении большей индивидуализации, камерности. Особенно в России- СССР. Все уже круг "единомышленников"- он в реальности становился уже, не в воображении. Время формирования Пушкина уникально, "оттепель" своего рода. "Все они- красавцы, все они- таланты, все они- поэты". Было, кому сказать: "Мы". Время же, когда "скрипач не нужен", вероятно, диктует поэту необходимость обособленности. Но разве противопоставление, разговор с самим собой, не предполагает воздействие на читателя?
Пастернак... Ну был же у него: "я один... все тонет в фарисействе...". Разве это не заявление, несмотря на отсутствие "Мы"? Он- один, но он- для нас. Отказ от диалога или проповеди- все равно позиция ПО ОТНОШЕНИЮ К ЧИТАТЕЛЮ.
Мандельштам: "Были мы люди, а стали людьё"- разве это не для читателя?
Безоговорочно соглашусь с Вашим мнением о Бродском. Это отдельный человек.

Я не считаю, что выбор "я" или "мы" связан с личностью и предпочтениями.

Я считаю, что это, как гениальность, ниспослано свыше. Одному предначертано жечь глаголом сердца, другому - услаждать слух божественными гармониями без никакого практического выхода. И, когда Бродский пытается выяснять российско-украинские отношения, становясь Пушкиным, то выглядит это жалко и нелепо, в том числе художественно. Представление, напротив, выглядит отлично, потому что там нет никакой политической установки, чистое созерцание картин.

По поводу Пастернака, пишущего от имени Христа, возражу категорически. Вот уж кто не одинок, так это Иисус Христос. Бог ему Авва-Отец, а все люди на свете ему дети. И в мир он пришёл исключительно для них, не для себя. Пришёл с проповедью, с установками для человечества, пришёл создать ту глобальную семью, в которую впоследствии вступит и Пастернак, по факту вероисповедания. Гамлет - действительно, персонаж скорее лермонтовский, противопоставленный миру. И, когда Пастернак склеивает Гамлета с Христом через моление о чаше, то он просто втаскивает мятежного язычника-одиночку с потрохами в свой коллективистский соборный дискурс. Если внимательно читать 2b | !2b, там ничего похожего на мольбу нет. Там рассуждение вчуже о бзделоватости человеческой природы.

Мне кажется, что мы все время смещаем акценты. :)Чувство "отделенности", одиночества, невозможности единомыслия с кем бы то ни было- "я", а не "мы"?
Или отсутствие желания (или возможности- если это "дар свыше")что-либо говорить читателю о нем самом, о читателе, и о мире, в котором читатель существует- то есть о нежелании или невозможности "миссионерства"?

Лермонтов: "прощай, немытая Россия". Да, он говорил о подобных вещах реже Пушкина, но разве воздействие на читателя от этого слабее? Разве не выражена в этом его "причастность", его позиция? Он ведь не буквально "расплевался" с "преданным народом"- он таким образом лишь заявил о своем отношении к своему народу.
Не он написал "глаголом жечь сердца людей", но он, безусловно, это делал.:)
Вот Иисус, мне кажется, как раз одинок, хотя и занят был в течение всего своего пути преодолением расстояния, разделявшего его и его "детей". Одинок, несмотря на свою миссию. Ведь спасение утопающих, как ни крути, делом рук утопающих не является. Сами мы не можем. Спасает некто "со стороны". Другой. Противопоставление пастыря и паствы неизбежно, даже если пастырь считает нужным говорить "мы" чаще, чем "я". Чувство одиночества, иными словами, не является отрицанием миссии. И нежелание декларировать ее- тоже.
Ну, а с Вашим мнением о Бродском я уже согласилась. У него- да, "язык не поворачивался" рассказывать нам о нас самих.:)

"Ни страны, ни погоста" - 62й год. Еще никто далеко не уезжал, вроде? И вообще "Ни страны ни погоста" у меня скорее бьется с "Салютом", который "Умру, поеду поживать..". А это почему-то всегда - с "Вот я вновь посетил...".
"Не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник" ну и т.д.

"Ни страны, ни погоста" - 62й год. Еще никто далеко не уезжал, вроде?

Более того, никто и не умирал.
Просто декларировалась некая приверженность «малой Родине». Которая у реального Бродского отсутствовала — до такой степени, что он за 8 лет после открытия границы ни разу туда не захотел. При этом миф изгнанника — красивый, правильный поэтический миф, например, в Post Aetatem Nostram.

Я совершенно не требую от поэзии правды, это ж не справочник. Но, если поэт описывает своё участие в ВОВ, а сам 1966 года рождения, то, как биограф, я буду констатировать, что это у него не совсем биографическая деталь :)

К чему нам быть на мы, к чему!
Антошенька! Прекрасный разбор! Правда, - интересно!

Интересных постов хватает, но редко, когда от текстов получаешь удовольствие. Сегодняшний- определенно "доставил":)

уважаемые Смотрители! Ваши посты заявляют столь высокую планку, что вы отсекаете возможность присоединиться к вашей дискуссии людям не имеющим специального лит образования или профессионально не занимающимся написанием текстов. С одной стороны, хочется попросить вас сделать лицо попроще. Но в тоже время, трудно отказать себе в удовольствии любоваться столь интеллектуально изысканной физиономией. Может вы найдете решение этому парадоксу?

Судя по Вашему же комментарию ниже, Вам эта планка по колено :)

Напоминаю, что я врач по образованию и менеджер по специальности. Это первый в моей жизни текст о поэзии. Так что насчёт его уровня и глубины я не обольщаюсь.

Вы попали в Топ-30 Зиуса!

Ваш пост написан настолько интересно, что вы попали в Топ-30 Зиуса самых обсуждаемых тем в Живом Журнале.
Зиус поздравляет вас с наступившим Новым 2010 Годом от Р.Х. и желает вам добра.

Мне кажется, что деление поэтов на я\мы категории их лирического героя кануло в Лету. Похоже, это связано с той эпохой, концу которой мы явились свидетелями. Литература стала частным делом. В западной культуре это произошло раньше и там уже не найти мы-поэта, который бы транслировал единые для какой-либо значимой аудитории смыслы. Но, в связи с этим, интересно появление имени Гребенщикова в посте. Показательно что, те, чьей природой является ощущение "мы", перешли из пространства поэзии-литературы в пространство поэзии-музыки, и это дало им выход на большие аудитории что, кстати, привело к рождению нового неповторимого феномена современной культуры. Те же, чья суть не нуждается в столь мощном эмоциональном развороте по-горизонтали, продолжают вступать в диалог с Богом единственно от своего лица.
Очевидно, что Бродский это ярчайший представитель последних.
А вот Генделев, возможно, был последним "мы"поэтом-в-литературе, который и в наши времена ухитрялся таки найти свою референтную группу. Израиль, видимо, был единственным местом, который мог удовлетворить его запрос на единение с народом. И тогда проясняется смысл путей Господних - кому куда и почему.
Я благодарю Антона за возможность порассуждать на подобные темы.

У меня создалось впечатление, что в Санкт-Петурбурге Генделева знали, но кипятком не писали, слышала даже такое мнение одного литератора, что он, якобы, был ярче как личность, нежели, как поэт. Может ли это быть оттого именно, что его "мы" так четко лежало в Израиле (говорю о 80-х гг.), и именно это помешало российскому читателю отдать ему должное?

Ну, наверное мы в те годы вообще ни от кого кипятком не писали. А Мишаня да, он был именно личность. Правда, и песни на его стихи ой как пелись... Каждый вторник -- новая. Да и стихи его еще в те годы были прекрасны.

Но вот глядя из прекрасного далека на петербургский период, создаётся впечатление, что он не был там такой культовой фигурой и таким Главным Персонажем, каким стал для русско-израильской литературной сцены. Впрочем, отчасти тому причиной могла бы быть его молодость: возможно, про него считалось, что у него всё впереди. Но не могу себе представить, чтобы у предотъездного Генделева в Питере сыскались ученики или апостолы.

Как раз вчера с Леной Генделевой разговаривали на тему, что М.Г. всегда был обособлен, то есть в Питере его не очень-то принимали в группу "Серебряный век", потому что уж очень он выделялся и был непохожим, а в Израиле оказался тоже в стороне в силу нежелания плавильного котла и некоторых других причин. Так что, по сути Миша не был принят ни там, ни здесь.

Ну, это как раз очень характерно для любого большого поэта. Тусовка тусовкой, а масштаб личности то никуда не спрячешь. Он же выпирает, пространства требует. В дубовой роще, хотя она и роща, между деревьями ого какие расстояния.

Это так естественно для всех "русских евреев".
Или русских-евреев...
Где наше "мы"- вот в чем вопрос?:)
Каждый находит на него свой ответ. И каждый, в итоге, не удовлетворен этом ответом.

Антоша, браво!

  • 1